русский и литература 865

русский и литература 865
Здравствуйте!
Вы попали на блог для учащихся школы №865!

воскресенье, 16 ноября 2014 г.

"Горе от ума". Первое действие: экспозиция, завязка, ключевые слова

Беседа третья

Е.И.ВИГДОРОВА

КОМЕДИЯ ГРИБОЕДОВА
Первое действие: экспозиция, завязка, ключевые слова.

Завязка и экспозиция

Итак, в первом действии – завязка и экспозиция.
Пушкин писал: «О стихах не говорю – половина войдет в пословицы…». Время показало: больше половины. Начинаем читать комедию – и все слова, фразы, выражения – все афористично, все вошло, вписалось в нашу культуру, начиная с первых же Лизиных реплик: «Светает!.. Ах! как скоро ночь минула! Вчера просилась спать – отказ... Не спи, покудова не свалишься со стула» – и так далее.
Лизина линия связана с традиционным образом субретки из французской комедии. Лиза находится в особом положении не только по отношению к Софье, являясь ее наперсницей, поверенной ее тайн, но и к Фамусову, Молчалину, даже к Чацкому. В уста Лизы, горничной, вкладывает автор особенно меткие афоризмы и сентенции. Вот примеры Лизиного остроумия:
Вы знаете, что я не льщусь на интересы;
Скажите лучше, почему
Вы с барышней скромны, а с горнишной повесы?
Или:
...Ах! От господ подалей;
У них беды себе на всякий час готовь,
Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев, и барская любовь.
А вот как она резюмирует создавшееся qui pro quo:
Ну! люди в здешней стороне!
Она к нему, а он ко мне,
А я…... одна лишь я любви до смерти трушу. –
А как не полюбить буфетчика Петрушу!
Изумительно формулирует Лиза и «нравственный закон»:
Грех не беда, молва не хороша.
Пользуясь своим привилегированным положением в доме, она часто разговаривает и с Фамусовым, и с барышней, и с Молчалиным повелительно, требовательно, даже капризно.

Фамусову:
Вы баловник, к лицу ль вам эти лица!
Пустите, ветреники сами,
Опомнитесь, вы старики...
Извольте же идти.
Софье и Молчалину:
Да расходитесь. Утро.
Молчалину:
Прошу пустить, и без меня вас двое.
Прошу подальше руки!
Лизина речь богата простонародными оборотами:
...Нужен глаз да глаз.
И страх их не берет!
Ну что бы ставни им отнять?
К лицу ль вам эти лица!
Ударюсь об заклад, что вздор...
Часты у нее неполные предложения без сказуемых:
Куда мы с вами?
...ногу в стремя,
А лошадь на дыбы,
Он об землю и прямо в темя.
Вообще можно выписывать из комедии афоризмы, не пропуская ничего, но Лизин язык как-то особенно хорош своим московским колоритом, полным отсутствием книжности.
Невозможно не привести еще пример Лизиного острого языка:
Тужите, знай, со стороны нет мочи,
Сюда ваш батюшка зашел, я обмерла;
Вертелась перед ним, не помню что врала...
Лизанька замечательно определила характер своих действий глаголом врать. Слово это и все близкие ему по смыслу – неправдавсе ты лжешьчтоб был обманут – окажутся не просто важными в первых четырех явлениях, но ключевыми. Потому что лгут здесь все персонажи:
Лиза – потому что должна уберечь Софью от отцовского гнева.
Сама барышня – чтобы оградить от неприятностей себя и своего возлюбленного. «Он только что теперь вошел», – говорит она своему отцу. И для пущей правдоподобности потом добавит: «Изволили вбежать вы так проворно, // Смешалась я...». В конце же этой сцены оправившаяся «от испуги» Софья сочиняет сон, где, как скажет Фамусов, «все есть, коли нет обмана». Но, как мы понимаем, обман здесь тоже есть. А уже совсем под занавес, в конце первого действия, Софья, на наш взгляд, уже не только лжет, но интригует, переводя подозрения Фамусова с Молчалина на Чацкого: «Ах, батюшка, сон в руку».
Конечно, лжет в этой сцене и Молчалин, делает он это легко и естественно – во избежание личных неприятностей: «Сейчас с прогулки».
Все они – и Лиза, и Софья, и Молчалин – иначе говоря, молодежь фамусовского дома, «дети», или, если хотите, представители «века нынешнего», – все они обманывают старого отца, барина, хозяина, покровителя. Они считают его стариком, «веком минувшим», хотя сам он, если вспомнить его сцену с Лизой, не всегда готов с этим смириться.
Лиза: Опомнитесь, вы старики...
Фамусов: Почти.
Понятно, что, заигрывая с Лизой, Фамусов не торопится признавать себя стариком, но вот в разговоре с дочерью он на свой солидный возраст ссылается: «дожил до седин». И с Чацким тоже: «В мои лета...».
Пожалуй, с первой минуты, еще даже часы не переведены, завязывается некий конфликт, вполне внятный. Этот конфликт, как утверждает в первом же своем небольшом монологе Лиза, непременно закончится бедой, потому что «батюшка», он же «гость неприглашенный», может войти в любую минуту, а молодые влюбленные – мы еще не знаем, что Молчалин любит Софью «по должности» – проявляют странную глухоту: «И слышат, не хотят понять».
Заметим в скобках, что мотив глухоты, о котором мы уже говорили, разбирая список действующих лиц, столь важный мотив в комедии, начинается именно здесь – в первом явлении первого действия.
Лиза, как мы помним, производит некие манипуляции со стрелками, и на шум, конечно, является Фамусов – тот, чьего прихода все должны бояться. Итак, похоже, конфликт начинает развиваться. Лиза «вертится», чтобы избежать в этот час и в этом месте встречи всех лиц, участвующих в «домашнем» конфликте. Кажется, избежать скандала невозможно. Ведь неглупый и наблюдательный Фамусов сразу обратит внимание на странность происходящего. Лизе, требующей от него тишины, потому что Софья «сейчас започивала», а «ночь целую читала // Все по-французски, вслух», а как должно быть известно Фамусову, так как он «не ребенок», «у девушек сон утренний так тонок, // Чуть дверью скрипнешь, чуть шепнешь – Все слышат», – он не поверит. Как не верит ей с самого начала. Наличие умысла Фамусову очевидно Вот то-то невзначай, за вами примечай; // Так, верно, с умыслом»), но разбираться в этом не хочется. Он сам «баловник» и с горничной флиртует.
Надо заметить, что барина Лиза тоже не подведет и про его заигрывания Софье не расскажет. Только когда Фамусов похвастается, что он «Монашеским известен поведеньем!», Лизанька тут же откликнется: «Осмелюсь я, сударь...».
Вряд ли служанка хотела разоблачить барина и уличить его во лжи, хотя заподозрить ее в этом, конечно, можно. Разоблачает и уличает Фамусова не кто иной, как зритель, читатель, которому Лизина реплика именно в ту минуту, когда Павел Афанасьевич говорит: «Не надобно иного образца, // Когда в глазах пример отца», – должна напомнить о том, как он некоторое время назад флиртовал с горничной, а теперь лжет так же легко и естественно, как его секретарь, служанка и дочка.
Так же, как Софья и Молчалин, Фамусов в сцене с Лизой все слышит, но понять не хочет и сам делает все возможное, чтобы избежать скандала.

Мотив ума - сумасшествия

В сцене, завершающейся словами, конечно же, ставшими пословицей («Минуй нас пуще всех печалей // И барский гнев, и барская любовь»), открываются для нас еще две линии – линия сумасшествия и линия нравоучения. Когда Лиза как можно громче призывает Фамусова не тревожить чуткого Софьиного сна, Павел Афанасьевич зажимает ей рот и резонно замечает:
Помилуй, как кричишь!
С ума ты сходишь?
Лиза же спокойно отвечает:
Боюсь, чтобы не вышло из того...
Ни Лизе, ни читателю-зрителю, ни самому Павлу Афанасьевичу не приходит в голову, что барин и вправду считает служанку безумной. Идиома с ума ты сходишь работает так, как и должна работать идиома: она не несет конкретной смысловой нагрузки и является как бы метафорой. Так и во втором действии Фамусов скажет Чацкому: «Не блажи». А в третьем «полоумным» назовет самого Фамусова Хлестова:
Ведь полоумный твой отец:
Дался ему трех сажень удалец, –
Знакомит, не спросясь, приятно ли нам, нет ли?
Когда в первом явлении третьего действия Софья бросит в сторону: «Вот нехотя с ума свела!» – интрига еще ею не задумана, но уже в четырнадцатом явлении этого же действия невинная идиома сработает. «Он не в своем уме», – скажет о Чацком Софья некоему г. N, а тот спросит: «Ужли с ума сошел?». И Софья, помолчавши, добавит: «Не то чтобы совсем...». Она уже поняла, как будет мстить Чацкому: это ее «помолчавши» дорогого стоит. Но об этом мы еще поговорим. Сейчас нам важно, что в нейтральной, обычной ситуации без дополнительной интриги слова о сумасшествии в себе не несут угрозы, диагноза, клеветы и герои пьесы их понимают и употребляют так же, как и мы с вами.

Мотив нравоучения. Образец

А вот линия нравоучения открывается сразу, как только сообщается о Софьином пристрастии к чтению. Фамусов немедленно вспоминает, что он не просто барин, который не прочь при случае завести интрижку со служанкой, но и «взрослой дочери отец». «Скажи-ка, – говорит он Лизе, – что глаза ей портить не годится, // И в чтенье прок-то невелик: // Ей сна нет от французских книг, // А мне от русских больно спится». Лиза на это предложение Фамусова очень остроумно ответит: «Что встанет – доложусь». Лизина реплика подчеркивает комизм ситуации: нравоучения произносятся как-то очень не вовремя. Но сама по себе эта фамусовская реплика замечательна: она построена так же, как все его основные речи, к кому бы он ни обращался – к лакею Петрушке, к дочери, Молчалину, Чацкому или Скалозубу. Фамусов всегда начинает с вполне конкретного императива: «скажи-ка», «не плачь», «читай не так», «молчать», «спросили бы», «признайтесь». Это, скажем так, первая часть высказывания. Вторая часть несет в себе обобщение – Фамусов любит рассуждать, философствовать Пофилософствуй – ум вскружится»). Здесь это глубокая мысль о «полезности чтения». А в третьей части – для подтверждения своей правоты! – он обязательно указывает на авторитет, приводит в пример кого-то, кого не уважать, по мнению Фамусова, нельзя. В этом крошечном монологе главным авторитетом является сам говорящий: если Софье «сна нет от французских книг», то отцу ее «от русских больно спится». Фамусов абсолютно уверен, что он вполне подходящий образец для подражания.
Слово образец отметим, потому что оно еще многажды встретится в тексте и окажется очень важно для понимания основного конфликта. Пока обратим внимание на склонность Фамусова к демагогии, риторике, ораторствованию. Надо думать, Лиза не станет поутру говорить Софье, что и «глаза портить» не стоит, и толку от чтения никакого, не станет напоминать о том, что батюшкиному сну литература только способствует. Неужели Фамусов этого не понимает? Вряд ли. Но его педагогические принципы соответствуют служебным: «Подписано, так с плеч долой». Фамусов видит всю нелепость ситуации, но, как мы уже заметили, разоблачать никого не хочет, а услышав голос Софьи, произносит: «Тс!» – и крадется вон из комнаты на цыпочках. Оказывается, и ему, примерному московскому барину (он, по свидетельству Лизы, «как все московские…»), есть что скрывать от чужих глаз и ушей.
Что, Лиза, на тебя напало?
Шумишь... –
скажет после его исчезновения появившаяся на сцене со своим возлюбленным барышня. Это «шумишь» – нейтральное слово, и оно абсолютно точно определяет действия Лизы. Но не забудем, что в дальнейшем его почему-то очень часто будут произносить и сам Фамусов, и другие персонажи. Во II действии Фамусов будет рассказывать Скалозубу о московских старичках: «Поспорят, пошумят». А Чацкий скажет Горичу: «Забыт шум лагерный». А вот хвастается Репетилов: «Шумим, братец, шумим». Помните, как презрительно на это отвечает Чацкий: «Шумите вы? и только?».… Так и Лиза в начале пьесы действительно только шумит, стараясь, чтобы назревающий конфликт между стариком и молодежью не состоялся, не вышел из-под контроля. Да и в третьем явлении мы, по сути, только знакомимся с Софьей и понимаем, что по-французски Софья и вправду читает, потому что речь Софьи, ее лексика, чуть позже сон, ею сочиненный (впрочем, кто ее знает, может быть, не в эту, а в другую ночь она его видела – «бывают странны сны»), – все это характеризует Софью Фамусову, возлюбленную Чацкого, как книжную барышню.
Конфликт, кажется нам, в третьем явлении развивается, кульминация близка: вот он, «гость неприглашенный», от которого ждут беды, теперь вошел, в ту самую минуту, когда его особенно боятся. Софья, Лиза, Молчалин – все здесь. Фамусов с возмущением спрашивает дочку и секретаря: «И как вас Бог не впору вместе свел?». Как бы умно ни лгали застигнутые врасплох любовники, он не верит им. «Да вместе вы зачем? // Нельзя, чтобы случайно». Казалось бы – разоблачил. Но Фамусов, как мы уже заметили, не может ограничиться просто замечанием, вторая часть произнесенного перед этим монолога, конечно, несет в себе обобщение. Знаменитый монолог, обличающий Кузнецкий мост и «вечных французов», Фамусов произносит именно сейчас. Как только Фамусов словесно перейдет от дверей Софьиной спальни к Кузнецкому мосту и обратится уже не к дочери и ее другу, а к Творцу, чтобы он избавил москвичей от всех этих французских напастей, у провинившейся дочери появится возможность оправиться «от испуги». А Фамусов не забудет перейти и к третьей обязательной части: он еще расскажет о себе, о своей «по должности, по службе хлопотне». Примеры, которые он приводит Софье, – это не только известный «монашеским поведеньем» отец, но и умная мадам Розье («Умна была, нрав тихий, редких правил») – та самая «вторая мать», которая «за лишних в год пятьсот рублей сманить себя другими допустила». В этот нравоучительный монолог Фамусова Грибоедов ввел экспозицию. Ведь именно из рассказа Фамусова мы узнаем о воспитании Софьи, о ее чудных наставниках, образцах для подражания, которые, оказывается, преподали ей очень важную науку – науку лжи, предательства и ханжества. Мы потом увидим, что Софья эти уроки усвоила.
Знакомая с ложью и предательством с малолетства, Софья (спустя три года!) подозревает неискренность и в поступках Чацкого, о чем мы узнаем из ее разговора с Лизой (явление 5):
Потом опять прикинулся влюбленным...
Ах! если любит кто кого,
Зачем ума искать и ездить так далеко?
Похоже, что «образцы» в жизни Софьи играют не последнюю роль. Вспомним и Лизин рассказ о Софьиной тетушке, у которой «молодой француз сбежал» из дома, а она «хотела схоронить // Свою досаду, // не сумела: // Забыла волосы чернить // И через три дни поседела». Лиза рассказывает об этом Софье, чтобы ее «несколько развеселить», но умная Софья сразу заметит сходство: «Вот так же обо мне потом заговорят». Если в Лизины намерения не входило сравнивать тетушкину и Софьину ситуацию, то Фамусов, в злую минуту окончательного разоблачения (последний акт), вспоминая Софьину матушку, уже прямо говорит о сходстве поведения матери и дочери (явление 14):
Ни дать, ни взять она,
Как мать ее, покойница жена.
Бывало, я с дражайшей половиной
Чуть врозь – уж где-нибудь с мужчиной!
Но вернемся к 3-му явлению I действия. …Слова Фамусова «Ужасный век!», кажется, подтверждают наше предположение о том, что конфликт «века нынешнего» и «века минувшего» завязывается именно теперь. Действие, начавшееся с Лизиной неудавшейся попытки предотвратить столкновение отца и дочери, достигает кульминации «здесь и в этот час» и, кажется, уже стремительно движется к развязке, но, начав с «ужасного века», поговорив о воспитании:
Берем же побродяг, и в дом, и по билетам,
Чтоб наших дочерей всему учить, всему –
И танцам! и пенью! и нежностям! и вздохам!
Как будто в жены их готовим скоморохам. – Фамусов вспомнит и о том, как он облагодетельствовал Молчалина, а Софья немедленно вступится за своего, как скажет Грибоедов, «Сахара Медовича». Дух она перевела, пока Фамусов разглагольствовал, и ложь ее будет вполне продуманной и облеченной в красивые и грамотные фразы, достойные начитанной барышни. Скандал, который должен был разразиться уже здесь, а не в четвертом акте, начинает вязнуть в словах: обсуждается уже время, воспитание, сюжет странного сна, а тут еще и Молчалин на вопрос «На голос мой спешил, за чем же? – говори» отвечает: «С бумагами-с», – и тем самым полностью меняет всю ситуацию. Фамусов, бросив свое ироническое: «что это вдруг припало Усердье к письменным делам», – отпустит Софью, объяснив ей на прощание, что «где чудеса, там мало складу», и пойдет со своим секретарем «бумаги разбирать». Напоследок он объявляет свое кредо, относящееся к делам служебным:
А у меня, что дело, что не дело,
Обычай мой такой:
Подписано, так с плеч долой.
Кредо, конечно, тоже образцовое. Развязки не будет, как, судя по всему, не было и конфликта: так, мелкая домашняя склока, каких, видимо, было уже немало: «Бывает хуже, с рук сойдет», – напомнит Софья служанке-подружке. Фамусов в этом конфликте-скандале-склоке произнесет еще одно важное в контексте пьесы слово. Он скажет: «Вот попрекать мне станут, // Что без толку всегда журю». Журить, журьба – эти слова встретятся нам еще не раз. Чацкий во втором акте помянет «зловещих» старух и стариков, которые всегда готовы к журьбе. А сам Фамусов произносит глагол журить в своем знаменитом монологе о Москве именно тогда, когда говорит о воспитании молодого поколения: «Извольте посмотреть на нашу молодежь, // На юношей – сынков и внучат. // Журим мы их, а если разберешь, – // В пятнадцать лет учителей научат!».
Заметьте, не обличаем, не осуждаем, не изгоняем из своего круга, но… «журим». «Журить» – то есть «слегка выговаривать кому-либо; выражать порицание, наставляя» (Словарь русского языка в 4 томах; интересен и приведенный в словаре пример из «Дуэли» Чехова: «В качестве друга я журил его, зачем он много пьет, зачем живет не по средствам и делает долги»). Итак, развязка конфликта подменяется журьбой. Фамусов, выражая порицание, наставляет. Он, «как все московские», воспитывает свою дочь, на которой тоже, как «на всех московских», есть «особый отпечаток». Ссора происходит между своими. Своих не изгоняют. Своих журят.
В первом действии происходит завязка, но до пятого явления мы еще не слышим имени главного героя, основного участника конфликта действительного, а не почудившегося нам на первых порах. Собственно, не было еще названо никого из соперников рожденного в бедности Молчалина, которого мы, быть может, и приняли за главного героя, то есть за персонажа, отличающегося от остальных, эдакого беззащитного провинциала, влюбленного в хозяйскую дочку. «В любви не будет этой прока // Ни во веки веков», – пророчит дальновидная Лиза. Может быть, «Горе от ума» — это трагедия маленького человека? 

Мотив горя, беды

Слова беда,горе прозвучат в пятом явлении во время откровенного (друг другу они, похоже, не лгут) разговора барышни и горничной несколько раз:
Грех не беда...
А горе ждет из-за угла.
Ан вот беда.
Именно в этом разговоре будут представлены все соперники Молчалина, про которого мы еще не знаем, что на роль чувствительного героя он претендовать не сможет. Молчалин для нас пока – загадка, и в первом действии нет ни одного намека на его лицемерие. Пока от остальных «женихов», о которых мы сейчас услышим впервые, он отличается лишь скромностью и бедностью – качествами весьма положительными. А все, что мы узнаем о Скалозубе и Чацком, их не красит. Скалозуба привечает Фамусов, который «желал бы зятя <...> с звездами да с чинами», «золотой мешок» Фамусову годится, а Софье – нет:
что за него, что в воду….
Мы уже отмечали, что Софью не устраивает ум Скалозуба; в уме Чацкого она, кажется, не сомневается: «остер, умен, красноречив», но зато отказывает ему в чувствительности. Вспомним, что ее слова – это ответ на Лизино «кто так чувствителен, и весел, и остер». Софья готова подтвердить и остроту его ума, и склонность к веселью («Он славно // Пересмеять умеет всех; // Болтает, шутит, мне забавно»), но в чувствительность – нет! – не верит:
если любит кто кого...
А ведь Лиза не просто так говорит о его душевных качествах, она помнит, как Чацкий «слезами обливался». Но у Софьи свои резоны: она вспоминает детскую дружбу-влюбленность, свою обиду на то, что он «съехал, уж у нас ему казалось скучно, // И редко посещал наш дом», не верит в его чувство, вспыхнувшее «потом», и считает, что «влюбленным, // Взыскательным и огорченным» он лишь «прикинулся», а слезы Чацкого, которые Лиза поминает, – что слезы, если страх перед утратой («кто знает, что найду я, воротясь? // И сколько, может быть, утрачу!») не стал препятствием к отъезду: все-таки, «если любит кто кого, // Зачем ума искать и ездить так далёко?».
Итак, Чацкий – таким видит его Софья – гордец, который «счастлив там, где люди посмешнее», иначе говоря, легкомысленный молодой человек, возможно, болтун, чьи слова и чувства не вызывают доверия. И Молчалин в Софьином понимании – его положительный антипод: он «не таков». Именно в его застенчивую, несмелую любовь, в его вздохи «из глубины души», молчание – «ни слова вольного» – поверила Софья: читательница сентиментальных романов.
Первое, что мы видим, когда Чацкий наконец появляется на сцене, – его самоуверенность, напористость, неумение думать о других – хоть о той же Софье: как-то она провела эти годы, которые ему показались столь быстрыми, как будто не прошло недели! И как будто для того, чтобы подтвердить характеристику, данную Софьей, Чацкий показывает, что «пересмеять умеет всех»:
Ваш дядюшка отпрыгал ли свой век?
А этот, как его, он турок или грек?
Тот, черномазенький, на ножках журавлиных...
А трое из бульварных лиц,
Которые с полвека молодятся?
А наше солнышко?
А тот чахоточный...?
А тетушка? все девушкой, Минервой?
Одним словом, «вопросы быстрые и любопытный взгляд» как бы дополнительно оттеняют скромность Молчалина.
Чацкий при этом первом свидании с Софьей умудрился обидеть многих прошлых знакомцев, высказать свои нелицеприятные мнения о самых разных сторонах московского быта: если говорит о театральной жизни, то не забывает сказать, что тот, у кого «на лбу написано Театр и Маскерад», – «сам толст, его артисты тощи»; если говорит «об воспитанье», а переходит он к этой теме без всякого повода, лишь вспомнив, что у Софьиной тетушки «воспитанниц и мосек полон дом», то опять недоволен учителями и москвичами, которые «хлопочут набирать учителей полки, // Числом поболее, ценою подешевле». Как тут не вспомнить недовольство Фамусова Кузнецким мостом и «вечными французами», «губителями карманов и сердец», и этими «побродягами», как он назовет учителей, которых берут «и в дом, и по билетам, // Чтоб наших дочерей всему учить, всему – //И танцам! и пенью! и нежностям! и вздохам!».
Читатель имеет основания предполагать, что именно Чацкий, а не Скалозуб даже окажется для Фамусова желанным претендентом на руку Софьи: и воспитан в фамусовском доме, и готов множество «знакомых перечесть», и французов не жалует, и – наконец! – не безродный – «Андрея Ильича покойного сынок», – уж, верно, Андрей Ильич чем-то известен, и друг Фамусова, и московский, а в Москве ведь «исстари ведется, что по отцу и сыну честь».
Но у читателя (как и у Пушкина!) возникает вопрос: а умен ли? Современники Грибоедова еще очень хорошо помнят комедию «Недоросль» и героя-резонера Стародума. Вспомним, как он явился в дом Простаковых. Во-первых, очень своевременно – приди он днем раньше, не возникло бы конфликта, связанного с замужеством, а днем позже – судьба его племянницы Софьи была бы решена, ее бы выдали замуж – все равно, за Митрофанушку или за Скотинина, но Стародум бы ей помочь не смог. Во-вторых, невозможно себе представить, чтобы Стародум произнес хоть слово не подумав. Что говорит Стародум, когда Правдин зовет его немедленно «свободить» Софью?
«Постой, – скажет мудрый Стародум, – сердце мое кипит еще негодованием на недостойный поступок здешних хозяев. Побудем здесь несколько минут. У меня правило: в первом движении ничего не делать» (III действие, явление 2).
Все, что делает Чацкий, он делает в первом «движении» – негодования ли, восторга ли, радости. Как и все прочие персонажи, он «глух» к другим и слышит только себя. Он долго странствовал, вдруг затосковал и бросился «по снеговой пустыне»; полчаса «холодности терпеть» он не готов, к барышне, девушке-невесте, обратится с требованием – ну поцелуйте же!
Нет, молчалинской скромности мы в нем не заметим. Искренность? Да, искренность есть. Ведь как трогательно он признается:
И все-таки я вас без памяти люблю.
А после минутного молчания кается в том, что наговорил раньше:
...ужли слова мои все колки?
И клонятся к чьему-нибудь вреду?
Но если так: ум с сердцем не в ладу.
Впрочем, в I действии мы еще о коварстве Молчалина не знаем. А вот что холодность дочери компенсируется теплыми объятиями отца – это мы видим: «Здорово, друг, здорово, брат, здорово!» – скажет Фамусов, обнимая Чацкого. Заметим, что ни с Молчалиным, ни со Скалозубом Фамусов, конечно, не обнимается. И первая «новость», которую сообщает ему Чацкий сразу после первого объятия, – это то, что «Софья Павловна … похорошела». И, прощаясь, еще раз: «Как хороша!».
Что же, таким Фамусов и увидит его, одним из молодых людей, которым «иного нету дела, как замечать девичьи красоты». Когда-то и сам Фамусов был юным, он это, верно, помнит, вот и говорит с сочувствием и пониманием:
Сказала что-то вскользь, а ты,
Я чай, надеждами занесся, заколдован.
До последней в этом действии реплики Фамусова, когда вдруг окажется, что Чацкий для него ничем не лучше Молчалина («в полмя из огня»), – «франт-приятель», «мот», «сорванец» – вот какими словами говорит о нем Фамусов, – до этой последней реплики мы не догадываемся, что Чацкий – главный участник конфликта. Мы еще не знаем, что именно он, который не годится ни дочери, ни отцу, ни, как мы потом увидим, родителям шести княжон в качестве жениха, явившийся, как скажет Пушкин, «с корабля на бал», внесет всю эту суету, разворошит, встревожит, сделает реальностью предположение Лизы о том, что ее, «Молчалина и всех с двора долой»... И сам, изгнанный, вновь отправится «искать по свету», но уже не ума, а того тихого места, «где оскорбленному есть чувству уголок».

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Архив блога