русский и литература 865

русский и литература 865
Здравствуйте!
Вы попали на блог для учащихся школы №865!

среда, 9 декабря 2015 г.

Преступление и наказание. Часть шестая. Пересказ от licey.net/lit

Преступление и наказание. Часть шестая

Произведение сокращено в 15 раз.
Обычным шрифтом дан краткий пересказ.
Жирным шрифтом - авторский текст, необходимый для сочинений и творческих работ.
Для Раскольникова наступило странное время: точно туман упал вдруг перед ним и заключил его в безвыходное и тяжелое уединение.
Сознание его то прояснялось, то снова омрачалось. Он потерял счет времени, путал события, нередко смешивая одно с другим, часто впадал в состояние тревоги, которое иногда переходило в панический страх. Со дня смерти Катерины Ивановны все его мысли занимал Свидригайлов. Вечерами, сидя в каком-нибудь трактире и предаваясь тяжелым размышлениям, он вспоминал о Свидригайлове и осознавал, что хочет как можно быстрее поговорить с ним о важном деле. Хотя за эти два–три дня после смерти Катерины Ивановны он виделся со Свидригайловым, несколько раз они обменивались несколькими ничего не значащими фразами, но не разу не заговорили о том важном деле, которое волновало их обоих.
Свидригайлов занимался похоронами Катерины Ивановны и устройством ее детей. При последней встрече с Раскольниковым он пообещал зайти к нему в скором времени, чтобы поговорить и посоветоваться. При этом он заметил, что Родион находится в угнетенном состоянии.
– Да что вы, Родион Романыч, такой сам не свой? Право! Слушаете и глядите, а как будто не понимаете. Вы ободритесь. Вот дайте поговорим: жаль только, что дела много и чужого, и своего... Эх, Родион Романыч, – прибавил он вдруг, – всем человекам надобно воздуху, воздуху-с... Прежде всего!
После этого разговора Раскольников пошел на квартиру Сони, где шла служба по умершей Катерине Ивановне. Все дети стояли у гроба на коленях. Позади них стояла Соня и тихо молилась. Раскольников подумал, что за эти дни она ни разу не взглянула на него и не сказала ни единого слова. Когда служба закончилась, Раскольников подошел к Соне, и она преклонила голову к его плечу. Родион был поражен тем, что в этом жесте не было ни капли отвращения. Не сказав ни слова, Раскольников пожал ей руку и вышел. Он почувствовал, что на душе у него стало еще тяжелее, и отправился в харчевню, где снова предался размышлениям. Его мысли перекидывались с одного предмета на другой. Понимая, что сидеть вот так, когда необходимо что-то делать (но что – он не знал), Родион вышел из харчевни и «бросился чуть ли не бежать».
В эту-то ночь, перед утром, он и проснулся в кустах, на Крестовском острове, весь издрогнувший, в лихорадке; он пошел домой и пришел уже ранним утром. После нескольких часов сна лихорадка прошла, но проснулся он уже поздно: было два часа пополудни...
Он вспомнил, что в этот день назначены похороны Катерины Ивановны, и обрадовался, что не присутствовал на них. Настасья принесла ему есть; он ел и пил с большим аппетитом, чуть не с жадностью. Голова его была свежее, и он сам спокойнее, чем в эти последние три дня. Он даже подивился, мельком, прежним приливам своего панического страха. Дверь отворилась, и вошел Разумихин.
– А! ест, стало быть не болен! – сказал Разумихин, взял стул и сел за стол против Раскольникова. Он был встревожен и не старался этого скрыть...
– Слушай, – начал он решительно, – мне там черт с вами со всеми, но по тому, что я вижу теперь, вижу ясно, что ничего не могу понять; пожалуйста, не считай, что я пришел допрашивать. Наплевать! Сам не хочу! Сам теперь все открывай, все ваши секреты, так я еще и слушать-то, может быть, не стану, плюну и уйду. Я пришел только узнать лично и окончательно: правда ли, во-первых, что ты сумасшедший? Про тебя, видишь ли, существует убеждение (ну, там, где-нибудь), что ты, может быть, сумасшедший или очень к тому наклонен.
Разумихин рассказал Раскольникову, что его мать со вчерашнего дня серьезно больна, все время рвется к сыну (но Авдотья Романовна удерживает ее), обижается, что на Соню (которую она считала невестой Родиона) у него находится время, а на нее нет. Разумихин раздраженно сказал, что в отличие от остальных не считает Раскольникова сумасшедшим, но убежден, что он что-то скрывает. Когда он уже собрался уходить, Раскольников сообщил ему, что на днях к нему заходила Дуня и они разговаривали о нем.
– Обо мне! Да... ты где же ее мог видеть третьего дня? – вдруг остановился Разумихин, даже побледнел немного. Можно было угадать, что сердце его медленно и с напряжением застучало в груди.
– Она сюда приходила, одна, здесь сидела, говорила со мной.
– Она!
– Да, она.
– Что же ты говорил... я хочу сказать, обо мне-то?
– Я сказал ей, что ты очень хороший, честный и трудолюбивый человек. Что ты ее любишь, я ей не говорил, потому что она сама знает.
– Сама знает?
– Ну, вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, – ты бы остался у них провидением. Я, так сказать, передаю их тебе, Разумихин. Говорю это, потому что совершенно знаю, как ты ее любишь, и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она тебя может любить, и даже, может быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше...
Разумихин рассказал Раскольникову, что Дуня сегодня получила странное письмо, которое ее сильно взволновало. Напоследок, уже открыв дверь, Разумихин, как бы невзначай, сообщил Родиону, что нашелся убийца старухи-процентщицы и сестры ее Лизаветы. Им был один из красильщиков, Миколка. Он сам во всем признался и объяснил все детали преступления. Разумихин ушел от Раскольникова убежденный в том, что его друг – политический заговорщик, а Авдотья Романовна – его соучастница. Вспомнив о письме, он забеспокоился и бросился бежать.
Раскольников, оставшись один, заметался по комнате. Мрачные мысли снова овладели его сознанием. Родион понимал, что после той сцены, которая на днях произошла в полицейском участке, Порфирий Петрович не поверил ни единому слову Миколки, признавшемуся в убийстве старухи. Но для чего Порфирию Петровичу было «отводить глаза у Разумихина на Миколку», он не мог понять. Однако в том, что Порфирий Петрович замыслил какую-то психологическую игру, он не сомневался. Размышляя таким образом, он собрался выйти из комнаты, но на пороге столкнулся с самим Порфирием Петровичем.
Раскольников остолбенел на одну минуту. Странно, он не очень удивился Порфирию и почти его не испугался. Он только вздрогнул, но быстро, мгновенно приготовился. «Может быть, развязка! Но как же это он подошел тихонько, как кошка, и я ничего не слыхал? Неужели подслушивал?»
– Не ждали гостя, Родион Романыч, – вскричал, смеясь, Порфирий Петрович. – Давно завернуть собирался, прохожу, думаю – почему не зайти минут на пять проведать. Куда-то собрались? Не задержу. Только вот одну папиросочку, если позволите.
Следователь сообщил Раскольникову, что был у него два дня назад, но не застал его дома. После долгого и сумбурного монолога, который Родион выслушал молча, лишь изредка вставляя односложные фразы, Порфирий Петрович заключил, что убийство совершил не Миколка, который по его мнению был сектантом, решившим «принять страдание из идейных убеждений», а совсем другой человек, который «убил по теории», «убил, да и денег взять не сумел».
Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзенный.
– Так... кто же... убил?.. – спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлен вопросом.
– Как кто убил?.. – переговорил он, точно не веря ушам своим, – да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... – прибавил он почти шепотом, совершенно убежденным голосом.
Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу...
***
– Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берете вы меня в острог?
– Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.
– Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны...
– Эх, что ж, что я убежден? Ведь все это покамест мои мечты-с. Да и что я вас на покой-то туда посажу?..
Порфирий Петрович заявил, что хочет, чтобы Раскольников явился с повинной. На вопрос Родиона, с какой стати ему приходить с повинной, следователь ответил, что в этом случае он постарается представить преступление результатом умопомешательства.
Раскольников грустно замолчал и поник головой; он долго думал и наконец опять усмехнулся, но улыбка его была уже кроткая и грустная:
– Эх, не надо! – проговорил он, как бы уже совсем не скрываясь с Порфирием. – Не стоит! Не надо мне совсем вашей сбавки!..
– Эй, жизнью не брезгайте! – продолжал Порфирий, – много ее впереди еще будет. Как не надо сбавки, как не надо! Нетерпеливый вы человек!
Порфирий Петрович был уверен в том, что Раскольников выдумал теорию, а теперь стыдно стало, что сорвалось, что вышло совсем не оригинально, подло. И все-таки, по его мнению, Родион «не безнадежный подлец... По крайней мере, долго себя не морочил, разом до последних столбов дошел». Порфирий Петрович был убежден, что Раскольников принадлежит к числу людей, которые вынесут с улыбкой любое мучение, если только «веру или Бога» найдут.
– Вы когда меня думаете арестовать?
– Да денька полтора али два могу еще дать вам погулять. Подумайте-ка, голубчик, помолитесь-ка богу. Да и выгоднее, ей-богу, выгоднее.
– А ну как я убегу? – как-то странно усмехаясь, спросил Раскольников.
– Нет, не убежите. Мужик убежит, модный сектант убежит – лакей чужой мысли, – потому ему только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь во что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не верите, – с чем же вы убежите? Да и чего вам в бегах? В бегах гадко и трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху соответ- ственного; ну, а ваш ли там воздух? Убежите и сами воротитесь. Без нас вам нельзя обойтись...
Раскольников встал с места и взял фуражку. Порфирий Петрович тоже встал.
– Погуляйте немножко; только слишком-то уж много нельзя гулять. На всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, – прибавил он, понизив голос, «...» – если бы на случай, – ну так, на всякий случай, – пришла бы вам охота в эти сорок-пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом – ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то оставьте краткую, но обстоятельную записочку. Так, две строчки, две только строчки, и об камне упомяните: благороднее будет-с. Ну-с, до свидания... Добрых мыслей, благих начинаний!
Порфирий вышел, как-то согнувшись и как бы избегая глядеть на Раскольникова. Раскольников подошел к окну и с раздражительным нетерпением выжидал время, когда, по расчету, тот выйдет на улицу и отойдет подальше. Затем поспешно вышел и сам из комнаты.
***
После ухода следователя Раскольников поспешно отправился к Свидригайлову, сам не зная зачем. Его очень волновало, ходил ли Свидригайлов в Порфирию Петровичу или нет.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да. А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но в первый еще раз она явилась ему так сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову...
Проходя по проспекту неподалеку от Сенной, в окне трактира Раскольников заметил Свидригайлова и был поражен тем, что тот молча наблюдал за ним. Зайдя в трактир, Раскольников заметил, что Свидригайлов находится во взволнованном состоянии.
– Да неужели же мне и с вами еще тоже надо возиться, – сказал вдруг Раскольников, выходя с судорожным нетерпением прямо на открытую, – хотя вы, может быть, и самый опасный человек, если захотите вредить, да я то не хочу ломать себя больше. Я вам покажу сейчас, что не так дорожу собою, как вы, вероятно, думаете. Знайте же, я пришел к вам прямо сказать, что если вы держите свое прежнее намерение насчет моей сестры и если для этого думаете чем-нибудь воспользоваться из того, что открыто в последнее время, то я вас убью, прежде чем вы меня в острог посадите...
Свидригайлов, разговаривая в своем обычном, слегка насмешливом тоне, сказал Раскольникову, что приехал в Петербург «больше насчет женщин». По его мнению, разврат – занятие не хуже прочих, так как в нем «есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии...». Хотя если не соблюдать меру, это может перерасти в болезнь.
– Ну, а мерзость всей этой обстановки на вас уже не действует? Уже потеряли силу остановиться?
– А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы – Шиллер, вы – идеалист! Все это, конечно, так и должно быть и надо бы удивляться, если б оно было иначе...
И Свидригайлов снова заговорил о своей жизни, рассказал, что Марфа Петровна выкупила его из долговой тюрьмы. Она была значительно старше его и страдала какой-то болезнью. Свидригайлов честно признался жене, что не сможет долго хранить ей верность. Его откровенность понравилась Марфе Петровне, и они договорились, что Свидригайлов никогда не бросит жену; никуда не уедет без ее позволения; у него никогда не будет постоянной любовницы; он может иногда иметь отношения со служанками, но только с ведома жены; ни в коем случае не полюбит женщину своего сословия; если влюбится, то должен будет открыться Марфе Петровне. И, придерживаясь этого соглашения, они долгое время жили без серьезных ссор. Так продолжалось до тех пор, пока Марфа Петровна не взяла себе в гувернантки Дуню. Она очень полюбила девушку и при любом удобном случае расхваливала ее достоинства мужу. Свидригайлов, как только увидел Авдотью Романовну, понял, что дело плохо, и старался не смотреть на нее и не отвечать на восторженные слова жены о ней. Марфа Петровна рассказала Дуне «всю подноготную» мужа, не скрывала от нее семейных тайн и беспрерывно ей жаловалась на суп- руга. Дуне наконец стало жалко Свидригайлова как пропащего человека и, как это часто бывает в таких случаях, ей захотелось его «спасти, и образумить, и воскресить, и возродить к новой жизни...» Тем более, что Дуня «сама только того и жаждет... чтобы за кого-нибудь какую-нибудь муку поскорее принять...». При этом она «целомудренна, может быть, до болезни». В это время в имение привезли хорошенькую, но глупую девушку Парашу. Свидригайлов начал преследовать девушку, но Дуня потребовала, чтобы он оставил ее в покое. Свидригайлов прикинулся пристыженным, свалил все на свою судьбу, стал льстить Дуне. Но она, разгадав его намерения, не поддалась на лесть. Тогда он принялся издеваться над стараниями Дуни «воскресить» его, пустился «во все тяжкие» с Парашей, и не только с ней, в результате чего они поссорились. Влюбленный без памяти Свидригайлов, зная о том, что Дуня бедна и содержит мать и брата, предложил ей все свои деньги, чтобы она бежала вместе с ним в Петербург.
– Верите ли, я до того тогда врезался, что скажи она мне: зарежь или отрави Марфу Петровну и женись на мне, – это тотчас же было бы сделано! Но кончилось все катастрофой, вам уже известною, и сами можете судить, до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не смастерила свадьбу, – что, в сущности, было б то же самое, что и я предлагал.
Слушая рассказ Свидригайлова, Раскольников предположил, что он еще не отказался от мысли заполучить Дуню. Свидригайлов сообщил ему, что в скором времени собирается жениться на шестнадцатилетней девушке из бедной семьи, а затем рассказал, как приехав в Петербург, поспешил в грязные притоны, которые вспоминал, живя в имении. И вот, на одном вечере танцев он увидел девочку лет тринадцати. Ее мать объяснила, что они приехали в Петербург хлопотать по какому-то делу, нуждались в деньгах и на этот вечер попали по ошибке. Свидригайлов начал помогать им и до сих пор поддерживал с ними знакомство.
Свидригайлов хохотал во все горло; наконец кликнул Филиппа, расплатился и стал вставать.
– Ну да и пьян же я!.. – сказал он, – наслаждение!
– Еще бы вам-то не ощущать наслаждения, – вскрикнул Раскольников, тоже вставая, – разве для исшаркавшегося развратника рассказывать о таких похождениях, – имея в виду какое-нибудь чудовищное намерение в этом же роде, – не наслаждение да еще при таких обстоятельствах и такому человеку, как я... Разжигает...
Свидригайлов вышел из трактира с озабоченным, хмурым видом. Раскольников пошел вслед за ним, беспокоясь, что он может направиться к Дуне. Свидригайлову он заявил, что идет к Соне, чтобы извиниться за то, что не был на похоронах. Однако Свидригайлов сказал, что Сони сейчас дома нет, она пошла к содержательнице приюта, в который он устроил детей Катерины Ивановны. Неожиданно Свидригайлов завел разговор о подслушанном им разговоре Раскольникова с Соней, и Родион раздраженно высказался по поводу того, что он подслушивает чужие разговоры.
– Если же убеждены, что у дверей нельзя подслушивать, а старушонок можно лущить чем попало, в свое удовольствие, так уезжайте куда-нибудь поскорее в Америку! Бегите, молодой человек! Может, есть еще время. Я искренно говорю. Денег, что ли, нет? Я дам на дорогу.
Свидригайлов советовал Раскольникову отбросить все нравственные вопросы, иначе «и соваться не надо было; нечего не за свое дело браться». Раскольников понял, что его опасения в данный момент не оправданы, и, ни слова не говоря, пошел в сторону Сенной, остановился в задумчивости на мосту и стал смотреть на воду. В это время за ним стояла Дуня. Родион встретил ее, когда входил на мост, но был так глубоко погружен в свои размышления, что не заметил ее. Когда Дуня раздумывала, окликнуть его или нет, она заметила направляющегося к ней Свидригайлова. Остановившись на мосту, он знаками показывал ей, чтобы она не окликала брата, и подзывал к себе. Когда Дуня подошла к Свидригайлову, он попросил ее пойти с ним поговорить о каком-то таинственном деле, касающемся ее брата. Он хотел, чтобы она выслушала Соню и посмотрела кое-какие документы.
Дуня согласилась пойти вместе с ним, и они отправились на квартиру Сони. Но Сони не оказалось дома, и тогда они пошли в номер Свидригайлова.
– Вот ваше письмо, – начала она, положив его на стол. – Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом... Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение...
– Если бы вы не верили, то могло ли сбыться, чтобы вы рискнули прийти одна ко мне? Зачем же вы пришли? Из одного любопытства?
Свидригайлов сообщил Дуне о разговоре Раскольникова с Соней, о том, что ее брат убил старуху и Лизавету и сделал это для того, чтобы ограбить их, хотя, взяв деньги и вещи, он не воспользовался ими. Свидригайлов рассказал Дуне, что из подслушанного им разговора он узнал, что Раскольников убил по теории, согласно которой люди делятся на материал и на особенных людей, которым закон не писан. Он вообразил, что и он гениален, а теперь страдает оттого, что теорию-то сочинил, а перешагнуть не смог, следовательно, не гениален.
– Я хочу видеть Софью Семеновну, – проговорила слабым голосом Дунечка. – Куда к ней пройти? Она, может, и пришла; я непременно, сейчас хочу ее видеть. Пусть она...
Авдотья Романовна не могла договорить; дыхание ее буквально пресеклось.
– Софья Семеновна не воротится до ночи. Я так полагаю. Она должна была прийти очень скоро, если же нет, то уж очень поздно...
– А, так ты лжешь! Я вижу... ты лгал... ты все лгал!.. Я тебе не верю! Не верю! – кричала Дунечка в настоящем исступлении, совершенно теряя голову.
Почти в обмороке упала она на стул, который поспешил ей подставить Свидригайлов.
– Авдотья Романовна, что с вами, очнитесь! Вот вода. Отпейте один глоток...
Он брызнул на нее воды. Дунечка вздрогнула и очнулась.
– Сильно подействовало! – бормотал про себя Свидригайлов, нахмурясь. – Авдотья Романовна, успокойтесь! Знайте, что у него есть друзья. Мы его спасем, выручим. Хотите, я увезу его за границу? У меня есть деньги; я в три дня достану билет. А насчет того, что он убил, то он еще наделает много добрых дел, так что все это загладится; успокойтесь. Великим человеком еще может быть. Ну что с вами? как вы себя чувствуете?
– Злой человек! Он еще насмехается. Пустите меня...
Дуня хотела выйти, но обнаружила, что дверь заперта на ключ. Свидригайлов попросил ее остаться и обсудить, как можно спасти Раскольникова.
– Каким образом вы можете его спасти? Разве его можно спасти?
Дуня села. Свидригайлов сел подле нее.
– Все это от вас зависит, от вас, от вас одной, – начал он с сверкающими глазами, почти шепотом, сбиваясь и даже не выговаривая иных слов от волнения.
Дуня в испуге отшатнулась от него дальше. Он тоже весь дрожал.
– Вы... одно ваше слово, и он спасен! Я... я его спасу. У меня есть деньги и друзья. Я тотчас отправлю его, а сам возьму паспорт, два паспорта. Один его, другой мой. У меня друзья; у меня есть деловые люди... Хотите? Я возьму еще вам паспорт... вашей матери... зачем вам Разумихин? Я вас также люблю... Я вас бесконечно люблю. Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайте! дайте! Я не могу слышать, как оно шумит. Скажите мне: сделай то, и я сделаю! Я все сделаю. Я невозможное сделаю. Чему вы веруете, тому и я буду веровать. Я все, все сделаю! Не смотрите, не смотрите на меня так! Знаете ли, что вы меня убиваете...
***
Он начинал даже бредить. С ним что-то вдруг сделалось, точно ему в голову вдруг ударило. Дуня вскочила и бросилась к дверям.
– Отворите! отворите! – кричала она чрез дверь, призывая кого-нибудь и потрясая дверь руками. – Отворите же! Неужели нет никого?
Понимая, что Свидригайлов просто так не выпустит ее, Дуня достала из кармана револьвер и пригрозила ему, что если он посмеет приблизиться, она убьет его. Не принимая угрозу девушки всерьез, Свидригайлов продолжал насмехаться над ней. Дуня выстрелила, и пуля, скользнув по волосам Свидригайлова, попала в стену. Свидригайлов, провоцируя Дуню на новый выстрел, стал подходить к ней ближе и ближе. Она снова выстрелила – и снова осечка. Дуня бросила револьвер.
Он подошел к Дуне и тихо обнял ее рукой за талию. Она не сопротивлялась, но, вся трепеща как лист, смотрела на него умоляющими глазами. Он было хотел что-то сказать, но только губы его кривились, а выговорить он не мог.Преступление и наказание в сокращении. Часть шестая
– Отпусти меня! – умоляя сказала Дуня...
– Так не любишь? – тихо спросил он.
Дуня отрицательно повела головой.
– И... не можешь?.. Никогда? – с отчаянием прошептал он.
– Никогда! – прошептала Дуня.
Прошло мгновение ужасной, немой борьбы в душе Свидригайлова. Невыразимым взглядом глядел он на нее. Вдруг он отнял руку, отвернулся, быстро отошел к окну и стал пред ним.
Прошло еще мгновение.
– Вот ключ! (Он вынул его из левого кармана пальто и положил сзади себя на стол, не глядя и не оборачиваясь к Дуне.) Берите; уходите скорей!..
Чрез минуту, как безумная, не помня себя, выбежала она на канаву и побежала по направлению к –му мосту.
Свидригайлов простоял еще у окна минуты три; наконец медленно обернулся, осмотрелся кругом и тихо провел ладонью по лбу. Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния... Револьвер, отброшенный Дуней и отлетевший к дверям, вдруг попался ему на глаза... Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел.
***
Вечером этого же дня Свидригайлов ходил по трактирам и увеселительным заведениям. Примечательно, что он не выпил ни капли спиртного, и лишь попросил на вокзале чаю. После десяти часов вечера Свидригайлов зашел домой, взял деньги, вышел, не закрыв квартиры, и направился к Соне. Он рассказал ей, что в ближайшее время, возможно, собирается уехать в Америку, отдал ей расписки на деньги, которые он оставил детям, и подарил ей самой три тысячи рублей.
– Вам, вам, Софья Семеновна, и, пожалуйста, без особенных разговоров, потому даже мне и некогда. А вам понадобятся. У Родиона Романовича две дороги: или пуля в лоб, или по Владимирке. (Соня дико посмотрела на него и задрожала.) Не беспокойтесь, я все знаю, от него же самого, и я не болтун; никому не скажу. Это вы его хорошо учили тогда, чтоб он сам на себя пошел и сказал. Это ему будет гораздо выгоднее. Ну, как выйдет Владимирка – он по ней, а вы ведь за ним? Ведь так? Ведь так? Ну, а коли так, то, значит, деньги вот и понадобятся. Для него же понадобятся, понимаете? Давая вам, я все равно, что ему даю... Ну, теперь до свиданья. (Он встал со стула.) Родиону Романычу поклон...
От Сони Свидригайлов направился к родителям его невесты, сообщил, что по срочному делу должен уехать из Петербурга, и вручил большую сумму денег. Поцеловав невесту и пообещав ей, что он скоро приедет, Свидригайлов вышел на улицу и около получаса бродил по ночному городу. В конце проспекта он заметил заброшенную гостиницу, снял в ней номер и заказал ужин. Устроившись в крошечной, убогой комнате, Свидригайлов сел на кровать и задумался о Дуне и о девочке, которая покончила жизнь самоубийством по его вине. Он находился в лихорадочном состоянии, и когда ненадолго забылся, почувствовал, как что-то пробежало по его руке и ноге. Он подумал, что это мышь, сорвал с себя одеяло и начал ее ловить, но она все время ускользала. Но в этот момент он задрожал и проснулся. Решив больше не ложиться, он сидел на кровати в полудремотном состоянии. Очнувшись через некоторое время, Свидригайлов стал бродить по длинному коридору, и в одном углу заметил всхлипывающую девочку лет пяти в мокром, похожем на половую тряпку, платье. Он взял ее на руки, отнес к себе в номер, раздел и уложил спать.
«Вот еще вздумал связаться! – решил он вдруг с тяжелым и злобным ощущением. – Какой вздор!» В досаде взял он свечу, чтоб идти и отыскать во что бы то ни стало оборванца и поскорее уйти отсюда. «Эх, девчонка!» – подумал он с проклятием, уже растворяя дверь, но вернулся еще раз посмотреть на девочку, спит ли она и как она спит? Он осторожно приподнял одеяло. Девочка спала крепким и блаженным сном. Она согрелась под одеялом, и краска уже разлилась по ее бледным щечкам. Но странно: эта краска обозначалась как бы ярче и сильнее, чем мог быть обыкновенный детский румянец. «Это лихорадочный румянец», – подумал Свидригайлов, это – точно румянец от вина, точно как будто ей дали выпить целый стакан. Алые губки точно горят, пышут; но что это? Ему вдруг показалось, что длинные черные ресницы ее как будто вздрагивают и мигают, как бы приподнимаются, и из-под них выглядывает лукавый, острый, какой-то не детски-подмигивающий глазок, точно девочка не спит и притворяется. Да, так и есть: ее губки раздвигаются в улыбку; кончики губок вздрагивают, как бы еще сдерживаясь. Но вот уже она совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное, вызывающее светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это лицо камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот, уже совсем не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зовут его, смеются... Что-то бесконечно безобразное и оскорбительное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в лице ребенка. «Как! пятилетняя!.. – прошептал в настоящем ужасе Свидригайлов, – это... что ж это такое?» Но вот она уже совсем поворачивается к нему всем пылающим личиком, простирает руки... «А, проклятая!» – вскричал в ужасе Свидригайлов, занося над ней руку... Но в ту же минуту проснулся.
Он на той же постели, также закутанный в одеяло; свеча не зажжена, а уж в окнах белеет полный день.
«Кошмар во всю ночь!» Он злобно приподнялся, чувствуя, что весь разбит; кости его болели.
Выйдя из номера, Свидригайлов пошел по мостовой по направлению к Малой Неве. Он шагал, рассматривая унылые деревянныедома, и чувствовал, что его знобит и лихорадит. Остановившись у пожарной каланчи, возле которой стоял небольшой человек в солдатской шинели, он застрелился.
***
Вечером этого же дня Раскольников пришел к матери и сестре, но Дуни дома не оказалось. Мать радостно, со слезами на глазах, встретила сына, сказала, что не собирается его ни о чем расспрашивать, и понимает, что у него есть свои мысли и соображения, понять которых она никогда не сможет. Вот и напечатанную в газете статью Родиона, которую ей принес Разумихин, Пульхерия Александровна читала уже третий раз, но многого так и не смогла понять. Она была уверена в том, что Родион скоро прославится.
– Маменька, что бы ни случилось, что бы вы обо мне ни услышали, что бы вам обо мне ни сказали, будете ли вы любить меня так, как теперь? – спросил он вдруг от полноты сердца, как бы не думая о своих словах и не взвешивая их.
– Родя, Родя, что с тобою? Да как же ты об этом спрашивать можешь! Да кто про тебя мне что-нибудь скажет? Да я и не поверю никому, кто бы ко мне ни пришел, просто прогоню.
– Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, – продолжал он с тем же порывом, – я пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда не перестану любить... Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и этим начать...
Пульхерия Александровна молча обнимала его, прижимала к своей груди и тихо плакала.
– Что с тобой, Родя, не знаю, – сказала она наконец, – думала я все это время, что мы просто надоедаем тебе, а теперь вижу по всему, что тебе великое горе готовится, оттого ты и тоскуешь. Давно я уже предвижу это, Родя. Прости меня, что об этом заговорила; все об этом думаю и по ночам не сплю. Эту ночь и сестра твоя всю напролет в бреду пролежала и все о тебе вспоминала. Расслушала я что-то, а ничего не поняла. Все утро как перед казнью ходила, чего- то ждала, предчувствовала и вот дождалась! Родя, Родя, куда же ты? Едешь, что ли, куда-нибудь?
– Еду.
– Так я и думала! Да ведь и я с тобой поехать могу, если тебе надо будет. И Дуня; она тебя любит, она очень любит тебя, и Софья Семеновна, пожалуй, пусть с нами едет, если надо; видишь, я охотно ее вместо дочери даже возьму. Нам Дмитрий Прокофьич поможет вместе собраться... но... куда же ты... едешь?
– Прощай, маменька.
– И мне нельзя с тобой?
– Нет, а вы станьте на колени и помолитесь за меня богу. Ваша молитва, может, и дойдет.
– Дай же я перекрещу тебя, благословлю тебя! Вот так, вот так. О боже, что это мы делаем!..
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были наедине с матерью. Как бы за все это ужасное время разом размягчилось его сердце. Он упал пред нею, он ей ноги целовал, и оба, обнявшись, плакали. И она не удивлялась и не расспрашивала на этот раз. Она уже давно понимала, что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута...
Раскольников пошел к дверям, но она ухватилась за него и отчаянным взглядом смотрела ему в глаза. Лицо ее исказилось от ужаса.
Придя домой, Родион увидел Дуню, сидящую в глубоком раздумье. Она сказала, что целый день была у Сони. Они обе ждали его, думая, что он обязательно зайдет. Раскольников рассказал сестре, что был у матери, и она без слов все поняла.
– Я низкий человек, Дуня.
– Низкий человек, а на страданье готов идти! Ведь ты идешь же?
– Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь, – сказал он, забегая наперед. – Это гордость, Дуня?..
Вдруг он встал:
– Поздно, пора. Я сейчас иду предавать себя. Но я не знаю, для чего я иду предавать себя.
Крупные слезы текли по щекам ее.
– Ты плачешь, сестра, а можешь ты протянуть мне руку?
– И ты сомневался в этом?
Она крепко обняла его.
– Разве ты, идучи на страдание, не смываешь уже вполовину свое преступление? – вскричала она, сжимая его в объятиях и целуя его.
– Преступление? Какое преступление? – вскричал он вдруг, в каком-то внезапном бешенстве, – то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон: «преступление, преступление!» Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия, теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд! Просто от низости и бездарности моей решаюсь, да разве еще из выгоды, как предлагал этот... Порфирий!..
– Брат, брат, что ты это говоришь! Но ведь ты кровь пролил! – в отчаянии вскричала Дуня.
– Которую все проливают, – подхватил он чуть не в исступлении, – которая льется и всегда лилась на свете, как водопад, которую льют, как шампанское, и за которую венчают в Капитолии и называют потом благодетелем человечества. Да ты взгляни только пристальнее и разгляди! Я сам хотел добра людям и сделал бы сотни, тысячи добрых дел вместо одной этой глупости, даже не глупости, а просто неловкости, так как вся эта мысль была вовсе не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче... (При неудаче все кажется глупо!) Этою глупостью я хотел только поставить себя в независимое положение, первый шаг сделать, достичь средств, и там все бы загладилось неизмеримою, сравнительно, пользой... Но я, я и первого шага не выдержал, потому что я – подлец! Вот в чем все и дело!..
– Дуня, милая! Если я виновен, прости меня (хоть меня и нельзя простить, если я виновен). Прощай! Не будем спорить! Пора, очень пора. Не ходи за мной, умоляю тебя...
Оба наконец вышли. Трудно было Дуне, но она любила его! Она пошла, но, отойдя шагов пятьдесят, обернулась еще раз взглянуть на него...
Уже наступил вечер, когда Раскольников появился у Сони. Она ждала его в волнении весь день. Утром к ней пришла Дуня и они долго разговаривали о Родионе. Дуня, не в состоянии больше ждать, пошла на квартиру к брату, где надеялась встретить его. И Дуня, и Соня боялись, что Родион совершит попытку самоубийства. И вот, когда Соня почти уже поверила в самоубийство Раскольникова, он вошел в ее комнату.
Радостный крик вырвался из ее груди. Но, взглянув пристально в его лицо, она вдруг побледнела.
– Ну да! – сказал, усмехаясь, Раскольников, – я за твоими крестами, Соня. Сама же ты меня на перекресток посылала; что ж теперь, как дошло до дела, и струсила?
Соня в изумлении смотрела на него. Странен показался ей этот тон; холодная дрожь прошла было по ее телу, но чрез минуту она догадалась, что и тон, и слова эти – все было напускное. Он и говорил-то с нею, глядя как-то в угол и точно избегая заглянуть ей прямо в лицо...
Он был как бы сам не свой. Он даже и на месте не мог устоять одной минуты, ни на одном предмете не мог сосредоточить внимания; мысли его перескакивали одна через другую, он заговаривался; руки его слегка дрожали.
Соня молча вынула из ящика два креста, кипарисный и медный, перекрестилась сама, перекрестила его и надела
ему на грудь кипарисный крестик.
– Это, значит, символ того, что крест беру на себя, хе-хе! И точно, я до сих пор мало страдал! Кипарисный, то есть простонародный; медный – это Лизаветин, себе берешь, – покажи-ка? Так на ней он был... в ту минуту? Я знаю тоже подобных два креста, серебряный и образок. Я их сбросил тогда старушонке на грудь. Вот бы те кстати теперь, право, те бы мне и надеть... А впрочем, вру я все, о деле забуду; рассеян я как-то!.. Видишь, Соня, – я, собственно, затем пришел, чтобы тебя предуведомить, чтобы ты знала... Ну вот и все... Я только затем ведь и пришел. (Гм, я, впрочем, думал, что больше скажу.) Да ведь ты и сама хотела, чтоб я пошел, ну вот и буду сидеть в тюрьме, и сбудется твое желание; ну чего ж ты плачешь? И ты тоже? Перестань, полно; ох, как мне это все тяжело!
Чувство, однако же, родилось в нем; сердце его сжалось, на нее глядя. «Эта-то, эта-то чего? – думал он про себя, – я-то что ей? Чего она плачет, чего собирает меня, как мать или Дуня? Нянька будет моя!»
– Перекрестись, помолись хоть раз, – дрожащим, робким голосом попросила Соня.
– О, изволь, это сколько тебе угодно! И от чистого сердца, Соня, от чистого сердца...
Соня накинула на голову платок, собираясь идти вместе с Родионом, но он почти злобно выкрикнул, что ему не нужны сопровождающие. Раскольников вышел, не простившись с ней, но через некоторое время засомневался в том, что вел себя по отношению к ней правильно. Но он все же шел. Выйдя на Сенную улицу, Раскольников оказался в центре толпы. Он отошел в сторону, не осознавая, где находится, и вдруг одно ощущение охватило его тело и разум.
Он вдруг вспомнил слова Сони: «Поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух: «Я убийца!» Он весь задрожал, припомнив это. И до того уже задавила его безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних часов, что он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного ощущения. Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Все разом в нем размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю...
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз.
– Ишь нахлестался! – заметил подле него один парень.
Раздался смех.
Родион спокойно встретил все замечания, выкрикнутые в его адрес, и не оборачиваясь пошел в полицейский участок. Кланяясь на Сенной до земли, Раскольников заметил, что следом за ним идет Соня, стараясь, чтобы он ее не увидел. И в этот момент Родион понял, что Соня теперь навсегда вместе с ним и пойдет за ним, куда угодно.
Когда Раскольников вошел в контору и заговорил со сторожем, его окликнул Илья Петрович. Родион объяснил, что пришел в участок, чтобы увидеть Заметова. Разговор зашел о самоубийствах.
Илья Петрович хохотал, вполне довольный своими остротами.
...Девчонки, мальчишки, старцы... Вот еще сегодня утром сообщено о каком-то недавно приехавшем господине. Нил Павлыч, а Нил Павлыч! как его, джентльмена-то, о котором сообщили давеча, застрелился-то на Петербургской?
– Свидригайлов, – сипло и безучастно ответил кто-то из другой комнаты.
Раскольников вздрогнул.
– Свидригайлов! Свидригайлов застрелился! – вскричал он.
– Как! Вы знаете Свидригайлова?
– Да... знаю... Он недавно приехал...
– Ну да, недавно приехал, жены лишился, человек поведения забубенного, и вдруг застрелился, и так скандально, что представить нельзя... оставил в своей записной книжке несколько слов, что он умирает в здравом рассудке и просит никого не винить в его смерти. Этот деньги, говорят, имел. Вы как же изволите знать?
– Я... знаком... моя сестра жила у них в доме гувернанткой...
– Ба, ба, ба... Да вы нам, стало быть, можете о нем сообщить. А вы и не подозревали?
– Я вчера его видел... он... пил вино... я ничего не знал.
Раскольников чувствовал, что на него как бы что-то упало и его придавило.
– Вы опять как будто побледнели. У нас здесь такой спертый дух...
– Да, мне пора-с, – пробормотал Раскольников, – извините, обеспокоил...
– О, помилуйте, сколько угодно! Удовольствие доставили, и я рад заявить...
Илья Петрович даже руку протянул...
– Я хотел только... я к Заметову...
– Понимаю, понимаю, и доставили удовольствие.
– Я... очень рад... до свидания-с... – улыбался Раскольников.
Он вышел; он качался. Голова его кружилась. Он не чувствовал, стоит ли он на ногах. Он стал сходить с лестницы, упираясь правою рукой об стену. Ему показалось, что какой-то дворник, с книжкой в руке, толкнул его, взбираясь навстречу ему в контору; что какая-то собачонка заливалась-лаяла где-то в нижнем этаже и что какая-то женщина бросила в нее скалкой и закричала. Он сошел вниз и вышел во двор. Тут на дворе, недалеко от выхода, стояла бледная, вся помертвевшая, Соня и дико, дико на него посмотрела. Он остановился перед нею. Что-то больное и измученное выразилось в лице ее, что-то отчаянное. Она всплеснула руками. Безобразная, потерянная улыбка выдавилась на его устах. Он постоял, усмехнулся и поворотил наверх, опять в контору.
Илья Петрович уселся и рылся в каких-то бумагах. Перед ним стоял тот самый мужик, который только что толкнул Раскольникова, взбираясь по лестнице.
– А-а-а? Вы опять! Оставили что-нибудь?.. Но что с вами?
Раскольников с побледневшими губами, с неподвижным взглядом тихо приблизился к нему, подошел к самому столу, уперся в него рукой, хотел что-то сказать, но не мог; слышались лишь какие-то бессвязные звуки.
– С вами дурно, стул! Вот, сядьте на стул, садитесь! Воды!
Раскольников опустился на стул, но не спускал глаз с лица весьма неприятно удивленного Ильи Петровича. Оба с минуту смотрели друг на друга и ждали. Принесли воды.
– Это я... – начал было Раскольников.
– Выпейте воды.
Раскольников отвел рукой воду и тихо, с расстановкой, но внятно проговорил:
– Это я убил тогда старуху-чиновницу и сестру ее Лизавету топором и ограбил.
Илья Петрович раскрыл рот. Со всех сторон сбежались.
Раскольников повторил свое показание.
***

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Архив блога